Калужское ОАО «Кристалл»

[История предприятия] [Современное производство] [Продукция]
[Торговая сеть] [Прайс листы] [Новости] [Главная] [В начало] [Заказ] [Реквизиты]

		ЗАВОД, НЕ ЗНАВШИЙ НИКОГДА ПРОСТОЯ Тщательная многократная селекция документов, относящихся к советскому периоду истории, проводившаяся в архивах партийными и карательными органами, оставила нам чрезвычайно однобокие свидетельства и об истории Калужского винзавода с 1918 по 1944 год — год образования Калужской области. Полную картину событий революции, гражданской войны, военного коммунизма и нэпа приходится собирать по недостающим фрагментам из разных источников. Так, доподлинно можно утверждать, что в отличие от 1905 года рабочие Калужского винного склада стояли в стороне от политической борьбы в 1917 – 1918 годах, сохраняя заводское добро и не участвуя в волнениях вместе со служащими и охраной Бобруйского артиллерийского склада. Хотя «настроение царило погромное», они не допустили грабежей на своих территориях и пресекали посягательства на вино и боеприпасы со стороны бесчинствующих солдат гарнизона. Об этом в частности шла речь на заседании Калужского совета солдатских депутатов 13 (26) августа 1917 года. Касаясь разложения гарнизона большевиками, один из депутатов сказал: «Важную роль в подобной агитации играли большевики, среди которых наиболее интересными похождениями отличается Витолин». Как пример не распропагандированной большевиками части оратор указывает на Бобруйский артиллерийский склад, представители которого даже не участвуют в «собрании ротных командиров». Однако на третий день после Октябрьского переворота в Петрограде стало известно, что со склада на 4-й версте Окской ветки по распоряжению совета были взяты более 120 ящиков патронов и отвезены на автомобиле в губернаторский дом. 28 ноября (11 декабря) 1917 года в Калуге победила советская власть. Но еще за неделю до этого в воззвании Военно-революционного комитета губернского совета рабочих, солдатских и крестьянских депутатов «К гражданам города Калуги и губернии» говорилось о начале решительного пресечения всех «разновидностей спекуляции всеми мерами, начиная с арестов и вплоть до конфискации имущества виновных. Призывающие к погромам, занимающиеся продажей или выгонкой спиртных напитков или суррогатов, нарушающие революционный порядок будут беспощадно судиться народным судом». Между тем, сразу же после Октябрьской революции грабежи винных складов приобрели катастрофический характер. Интересно в этом отношении свидетельство Георгия Соломона, дружившего со многими большевистскими лидерами, в том числе с Л.Б.Красиным — одним из ближайших сподвижников Ленина. В своей книге «Среди красных вождей» (Изд. «Современник», М, 1994) Г.Соломон рассказывает об одном предложении, с которым к нему обратился Красин. Грабежи винных складов, по его словам, могли в конце концов отлиться в пугачевщину. « — Вот я и подумал, — сказал Красин, — а что если бы ты занялся в Швеции и вообще за границей сбытом наших винных запасов. Ведь у нас в России эти погреба и склады представляют собой колоссальное состояние... тонкие, драгоценные вина, которые хранятся чуть ли не сотни лет. А у нас пьяные солдаты и рабочие бьют, ломают, выливают драгоценное вино на улицу, просто сжигают погреба. Посылают солдат на усмирение и вместе уничтожают все. Переговорив об этом, мы решили предложить Ленину такой проект. Красин и я взялись за это дело — я в Швеции, а он в Петербурге. Мы немедленно же разработали целый план и в тот же день отправились в Смольный институт к Ленину. Разгром и пальба все усиливались. Ничего не помогало: ни войска, ни специальные агитаторы для вразумления народа. Вот тут-то мы и увидели, как легко советские деятели впадают в панику. В Смольном все были растеряны, и даже сам Ленин. За много лет нашего знакомства я никогда не видел его таким. Он был бледен, и нервная судорога подергивала его лицо. Мы тут же изложили ему наш проект. Он очень обрадовался такому, как ему казалось, прекрасному выходу. И сразу же решил принять новые драконовские меры против грабежей. В конце концов наш проект был принят, и после долгих переговоров было решено, что я через два-три дня уезжаю в Швецию, займусь там лансированием этого дела и буду ждать товары и устраивать их. Мы собрались уходить, когда Ленин, встав с кресла, обратился к Красину: — Да, кстати, Леонид Борисович, мне нужно с вами поговорить по одному делу... Тогда я, простившись с Лениным, оставил его с Красиным и вышел из кабинета. Минут через пять меня нагнал Красин. Вид у него был мрачный и сердитый — я никогда раньше не видел его таким. Садясь в автомобиль, он с сердцем выругался. Я не спрашивал его, но он сам заговорил: — Знаешь, зачем он меня задержал... Нет, ты подумай только, какая мерзость! Буквально он спросил меня: «Скажите, Леонид Борисович, вы не думаете, что Соломон немецкий шпион?». Я, знаешь, так и ахнул, а потом рассмеялся и говорю ему: «Ну это, знаете ли, уж с больной головы на здоровую...». Спасти таким образом винные склады от разграбления не удалось, потребовался и для этого кровавый террор. «У меня не было ни малейшей охоты приобщаться к этому правительству новой фракции, — пишет далее коммерсант, — которое, по-видимому, и само в то время не осознавало себя правительством, а просто какими-то захватчиками, калифами на час... И это было не только мое личное впечатление — того же взгляда держались в то время и многие другие, как Красин и даже близкий Ленину по семейным связям Елизаров, который сокрушенно говорил мне: «Посмотрите на них: разве это правительство? Это просто случайные налетчики, захватили Россию и сами не знают, что с ней делать... Вот теперь — ломать, так уж ломать все!». 10 (23) января 1918 года президиум Калужского совдепа обнародовал шесть декретов, четвертым из которых был «Декрет о борьбе с пьянством». Вот его полный текст: «Ввиду усилившегося пьянства, что влечет за собой развитие хулиганства, грабежей и т.д., президиум Совета рабочих, солдатских и крестьянских депутатов постановил: 1) Лица, появляющиеся в публичных местах в пьяном виде, подвергаются тюремному заключению от 3 до 6 недель; 2) Лица, занимающиеся продажей спиртных напитков или выделкой суррогатов таковых, подвергаются тюремному заключению от 6 месяцев до 3 лет, а имущество их конфискуется». В течение февраля – апреля 1918 года губсовнарком издал ряд декретов о национализации предприятий города Калуги и губернии: речного пароходства Ципулина на Оке, конного завода Курта, казенного винного склада и других. Национализированные предприятия передавались в ведение губсовета рабочего контроля — до создания губсовнархоза, образованного 17 мая 1918 года. В губернии, как и по стране, занятой большевиками, устанавливалась продовольственная диктатура. (Винокуренные и спиртоводочные заводы были национализированы позже общего декрета о национализации промышленности 28 июля 1918 г. и только в ноябре взяты под управление государства. Декретом 21 ноября все торговые учреждения были национализированы, а оптовые склады и кооперативные розничные лавки попали под контроль Наркомпрода.) 14 мая 1918 года произошел взрыв в артиллерийском складе на Окской железнодорожной ветке, повлекший за собой сильный пожар. На его ликвидацию Калужский совнарком вызвал два батальона латышских стрелков. «Сообща мы осмотрели центральный Бобруйский склад, — пишет в своих воспоминаниях калужский большевик В.П.Акимов, — место пожара и, проведя подробное следствие, установили, что рабочие Бобруйского склада допускали нарушения технических правил безопасности. На некоторых складах хранилось больше взрывчатого вещества, чем положено, была ослаблена охрана склада». Однако московская комиссия нашла, что взрыв и поджог — дело рук контрреволюционеров, руководимых «каким-то центром», это он организовал диверсию, а заодно и грабежи. Как и следовало ожидать, через несколько лет была «установлена» причастность «эсеровской банды Б.Савинкова». Подобного рода обвинения закручивались позже и на Лубянке, но Калуга еще в первую советскую зиму знала, кто истинный организатор грабежей и насилия. В первом же протоколе об организации губернского исполкома от 23 января (5 февраля) 1918 года, где председателем был избран латыш П.Витолин, занесено «внеочередное заявление об уничтожении коньяка на винном складе». Для этого мероприятия «делегируются товарищи Хазов, Сергеев, Скорбач, Чулков, Хрисанов, Мадорский. Им предоставляются неограниченные полномочия в исполнении этого дела». Товарищи поработали так, что следов «этого дела» в облархиве пока не обнаружено... Между прочим, то, что называлось коньяком, было в действительности запасом коньячного спирта. В фонде «Калужский ликеро-водочный завод» Государственного архива Калужской области (ГАКО, ф. 742) не сохранились документы, относящиеся к 1917 – 1924 годам. Однако по другим делам и описям (фонд губсовнархоза, РКИ, губчека и др.) можно установить, что казенный винный склад, преобразованный в завод, ни на месяц не останавливал свою работу и в период продолжавшегося запрета на производство водки вплоть до 1924 года. Завод производил спирт для лекарственных нужд, денатурированный спирт, фруктовые морсы, патоку. Производство тщательно охранялось военизированными подразделениями. С возобновлением государственной монополии на производство и продажу спиртных напитков Калужский спирто-водочный завод управления «Центроспирта» по Тульскому району «легализовался». К этому времени (1924 – 1925 гг.) относятся несколько любопытных документов, которые приведем без комментариев. МАНДАТ. Предъявитель сего старший инспектор Калужской ГубРКИ тов. Иванов Алексей Тихонович командируется в Калужский Губернский Отдел Труда на склад Райспирта в гор. Калуге для производства обследования правильности Губтрудом ректификованного спирта, выписываемого из Райспирта для производства дезинфекции, лабораторных работ, по исследованию вредных веществ и т.д. Тов. Иванову предоставляются все права согласно Положения о НК РКИ по СССР (Постановление ЦИК и СНК СССР от 6/1Х-1923 г.). 6 июля 1924 г. Далее под грифом «Секретно» изложены результаты обследования ст. инспектора А.Иванова, производившего проверку с 8 по 10 июля и пришедшего к выводу, что «Губтруд заданий центра о необходимости выписки спирта не имел и не имеет, таким образом действия Губтруда в лице его заведующего тов. Страмоусова, заведующего губернской охраной труда тов. Сурнина и секретаря Губтруда Астасевича, как подписывавшая ходатайства об отпуске спирта с ложною информациею, имеют признаки преступления, предусмотренного 116 ст. Уголовного Кодекса. В связи с полным нежеланием дать исчерпывающие сведения по затронутому вопросу, все это свидетельствуете полной халатности и небрежности к служебным обязанностям, что предусмотрено 108 ст. УК».